Куплет рисует гротескную картину тотальной утраты в религиозном мире. "Горькие жалобы" колоколов уносятся в небо, но, кажется, остаются без ответа. Монахи, традиционные хранители духовности, не молятся, а "плачут" и "рыдают", потому что "потеряли любовь" — саму основу веры. Их отчаяние принимает форму кощунственного, истеричного карнавала: они "прыгают в пляс, задравши рясы", оскверняя свой сан и обеты. Их поиски превращаются в безумный, почти научный (но тщетный) акт: они "смотрят на небо и ищут по книгам / Следы настоящей любви". Небо (откровение) и книги (знание) не помогают. Образ "от края до края зари" подчёркивает всеохватность этого безумия и пустоты.
Припев содержит центральный вопрос и двойственное определение идеала. Вопрос "Но где она живёт, вечная любовь?" — риторический, на него нет ответа в мире куплетов. Герой декларирует свою готовность: "Уж я-то к ней всегда готов". Это звучит и как искреннее стремление, и как ирония над собственной наивностью. Далее любовь определяется как "чистая мечта" и "нетронутая тишина". Это состояние абсолютной чистоты, покоя, отсутствия конфликта и шума — почти предбытийное, райское состояние. Однако во втором припеве определение резко меняется: "Слепое знамя дураков". Здесь "вечная любовь" предстаёт как опасная иллюзия, за которой слепо идут глупцы, как утопический идеал, ведущий к фанатизму и разочарованию. Песня удерживает оба эти значения в напряжённом противоречии.
Простейшее "На-на-на-на!" после глубокомысленного припева действует как мощный художественный приём. Это может быть выражением:
1) Бессмысленной радости или опьянения на фоне трагедии (подобно пляшущим монахам).
2) Невозможности выразить словами то, о чём идёт речь (любовь невыразима).
3) Циничного снижения пафоса, скептического "пропевания" пустоты после серьёзных вопросов.
4) Звукового символа той самой "тишины", лишённой смысла, чистого звука. Этот бессловесный рефрен ставит под сомнение всю предыдущую рефлексию.
Второй куплет переносит кризис на высший уровень религиозной иерархии. "Римский папа" (символ абсолютного религиозного авторитета) совершает акты святотатства и самоуничтожения: "разбил все иконы" (уничтожил священные образы) и "сам взорвал Ватикан" (разрушил центр своей власти). Это метафора тотального кризиса веры, когда институт изнутри отрицает сам себя. Папа, "мучая зрение", ищет "знамение" — знак свыше, доказательство. Не находя его, он "проклинает Ислам" — переносит свою ярость и разочарование на другую конфессию, превращая духовный поиск в межрелигиозную вражду. Круг замыкается: потеря любви ведёт не к её поиску, а к насилию и ненависти.
Текст построен на мощных контрастах и гротеске. Высокие, сакральные образы (монахи, папа, вечная любовь) сталкиваются с низменными, карнавальными или разрушительными действиями (пляс, взрыв, проклятия). Язык сочетает поэтическую образность ("горькие жалобы траурных колоколов") с простыми, даже примитивными формулировками ("на-на-на", "слепое знамя дураков"). Это создаёт эффект распада: серьёзные понятия разлагаются, обнажая абсурд или агрессию, скрытую под ними. Структура песни также контрастна: глубокие, многострочные куплеты сменяются кратким, двусмысленным припевом и совсем уж бессловесным постприпевом.
Текст диктует сложную ритмико-мелодическую структуру. Куплеты, с их описанием плача и безумия, могут звучать как торжественно-траурное, эпическое повествование, с протяжными, минорными интонациями. Вопрос в припеве "Но где она живёт…" требует интонации искреннего поиска, почти мольбы. Однако определения ("чистая мечта", "слепое знамя") могут звучать уже с разной окраской — от мечтательной до язвительной. Растянутое "ти-ши-на" просит затухающего, умиротворённого звучания. А "На-на-на-на!" — это резкий слом, переход в совершенно иной регистр: это может быть бодрый, почти попсовый рефрен, звучащий как насмешка или как детская песенка на руинах цивилизации.
Песня "Вечная любовь" (альбом "Ураган", 1997) написана в конце 1990-х, в эпоху постмодернистского разочарования во всех "больших нарративах" — будь то политические идеологии или религиозные вероучения. После краха СССР и на фоне трансформаций в России многие ощущали духовный вакуум. Песня отражает этот кризис: традиционные хранители смыслов (церковь) показаны в состоянии истерики и саморазрушения. Сама "вечная любовь" — один из последних больших идеалов — подвергается сомнению: она желанна, но, возможно, является лишь "знаменем дураков". Текст перекликается с ницшеанской "смертью Бога" и общей для того времени в русской культуре темой конца света не как катастрофы, а как пошлого, комического абсурда. Это взгляд на мир, где все формы серьёзности обанкротились.
"Вечная любовь" — это песня о тоске по абсолюту в мире, где все абсолюты либо мертвы, либо выставлены на посмешище. Религиозные институты, призванные хранить любовь, погрузились в карнавал отчаяния или самоуничтожения. Сам идеал "вечной любви" расколот: с одной стороны, это "нетронутая тишина", чистейшая мечта, к которой герой "всегда готов". С другой — это "слепое знамя дураков", иллюзия, за которой гоняются глупцы, и которая приводит лишь к фанатизму (проклятия в адрес других религий). Песня не даёт ответа, какое определение истинно; она держит их в напряжении. Бессловесный рефрен "На-на-на-на" может быть звуком той самой "тишины", свободной от этих мучительных противоречий, или же знаком полного цинизма. В конечном счёте, это песня о невозможности обретения абсолютной любви в распадающемся мире и о двойственной природе самой этой тоски: она и возвышает, и делает дураком. Это элегия по утраченному раю, спетая на развалинах Ватикана под аккомпанемент пляшущих монахов.
